Нитроглицерин

проза, русский язык

Н.

Ещё вчера вечером я обнимался с замужней Н. на площади Якуба Коласа, и мы стремались распознать в одном из велосипедистов её мужа, планировали, как она от него уйдёт. А сегодня я на Балтийском море; слабо понятное мне мероприятие, интернет в нашей жизни. Я не работаю уже полгода, и потребность путешествовать удовлетворяю за счёт таких бесплатных поездок. Я в разводе уже год и возжелал жену ближнего своего велосипедиста.

Слушаю какой-то доклад и параллельно проверяю почту. Н. пишет, что остаётся с мужем – прости. Стресс, адреналин, я пишу, что я её не отпускаю; захлопываю ноут, встаю с места, иду к морю.

Я прохожу мимо деревянных курортных домиков, обесцвеченных солнцем, углубляюсь в бурьян, получаю приятные ссадины и царапины, вскарабкиваюсь на дюну и спускаюсь к воде. Сажусь на случайную корягу вблизи прибоя. Смотрю на волны, что без конца набегают одна на другую, вспениваясь на верхушках.

Самое начало июня, сезон ещё не открыт и я брожу три дня по пляжу в одиночестве, прогуливая всё, в чём обязался участвовать, кроме завтраков, обедов и ужинов. Я ложусь спать с заходом солнца, в то время, когда мои соседи по домику, пьют пиво в пустынных кафе небольшого курортного городка.

Всю дорогу они не расстаются с фотоаппаратами, щёлкая сначала всё, что видят из окна автобуса, потом местный уродливый костёл, потом сосны, море. Вот и сейчас один из моих соседей врывается в домик, шумно роется в своём рюкзаке.
— Там лебедь!
— Ага — говорю.
— Лебедь на море! Я должен его сфотографировать!
Фотоаппарат найден, сосед счастливо смотрит на меня.
— Чего лежишь, пошли лучше с нами на закат смотреть!
— Закат? Ну конечно, только за цветами сбегаю, — да, вот как надо было ему ответить!
Я отворачиваюсь к стене, полагая, что мои страдания возвышают меня над обывателями.

Встаю я рано. Тихо одеваюсь, снова иду на пляж, пять километров до дальнего волнореза. Это камни и куски арматуры, которые набросаны между двух линий деревянных свай: старых и щербатых. По волнорезу иду в море и ложусь на камни.
Так проходит весь интернет в нашей жизни. Я занимаю в автобусе два сидения, включаю плеер и пялюсь в окно. Кто-то хлопает меня по плечу, мол, выпей, друг.

Подъезжая к Вильнюсу, я вспоминаю, что у меня в Литве родственники. Мне надо затаиться, зализать раны, решаю я. На автовокзале я покупаю билет в Друскининкай. Еду в полупустой маршрутке, вижу какой-то очень знакомый пейзаж. С одной стороны, вроде, и не Беларусь, а с другой — ну чем не Беларусь? Засыпаю.
………………………………………………………………......
Их дом совсем недалеко от автостанции. Я иду по памяти вдоль озера, из которого высоко бьёт фонтан. Людей вокруг даже меньше, чем надо, ходят они не спеша, медленно катят по улицам редкие машины, солнце отражается в витраже старого костёла из красного кирпича, часы — стали. Я сворачиваю на небольшую улочку и подхожу к деревянному дому, выкрашенному жёлтой краской. В доме живут:
…, 73 года, хозяин
…, 71 год, его жена
Ира, 49 лет, дочь,
Сергей, 38 лет, сын

Вся семья переехала в Друскининкай, потому что у … хозяина, 73 года здесь не болит сердце. У него была квартира в областном центре, но там приходилось пить нитроглицерин до тех пор, пока он случайно не наткнулся в газете на статью о своей болезни. В сердце ему вставили искусственный клапан и порекомендовали жить подальше от крупных промышленных городов. Дети переехали позже, так и не обзаведясь личной жизнью, о чём жалела … его жена, 71 год.

Дверь не заперта, я захожу. На деревянной лестнице я слышу шаги, со второго этажа спускается Ира, в тот же момент, открывается дверь одной из комнат, откуда выходят хозяин и его жена. Хозяин не узнаёт меня, но женщины объясняют ему, кто я такой и он успокаивается, садится рядом, снимает очки и просит каши.

Я хочу оставить рюкзак и пройтись по городу. Но ты же заблудишься, говорит Ира, я с тобой.
— Обязательно своди его в музей Чюрлёниса, — слышу я вслед.

Идём мимо костёла и обыкновенного спального района. За ним — сосновый лес. В лесу небольшое озеро. Мы блуждаем мимо сосен в поисках кафе её детства — там всё деревянное, ты представляешь — всё! Наконец, мы находим её кафе. Там, действительно, всё деревянное, но сегодня выходной. Ничего, придём завтра. Вот гипермаркет Maxima — сейчас она купит там по акции чашки и чай для родителей, пусть я подожду её у входа, если мне скучно. Из Maxim’ы мы идём в ювелирный магазин. Смотри какие, — Ира показывает мне разные украшения из янтаря с мёртвыми насекомыми внутри, — Лучше любого Чюрлёниса!

Мы идём в бювет пить минеральную воду. Вода очень солёная.
Мы идём на кладбище, где похоронены мои пра-пра. На одной из соседних могил надпись: «Прохожий Астановись! У душы моей помолись. Не пренебрегай мой прах. Я дома! Ты в гостях».

Возвращаемся. Мать Иры разогревает мне ужин. Я объясняю, что меня очень много кормили. Она накладывает мне большую порцию картошки, два куска курицы, наливает чай, приносит бутерброды. И тут входит Сергей.

Я его почти не помню. Приходится знакомиться заново. Пожимаем руки. Он садится напротив, а я ем. Я говорю, что у них хороший город, мне понравился.
— Тут хорошо, спокойно, — отвечает он.
— Этого покоя в Минске не хватает, — говорю.
— Минск сумасшедший город. Мегаполис.
Спрашивает, откуда я еду. Был рядом с Палангой, интернет в нашей жизни, отвечаю.
— Хорошо на море?

Случайно набредаем на золотую тему: культурная жизнь Друскининкая. Скоро будет проходить фестиваль кукольных театров. Актёрам уже заказали самую дорогую гостиницу — чувствуешь уровень! А ещё здесь, оказывается, концерты чуть ли не каждый день. В последнее время, знаю ли я, сюда стали приезжать сплошь звёзды. И ладно бы литовские, но и европейские звёзды теперь выступают здесь в клубе «Колоннада» совершенно бесплатно. Вот такой, например? но я его не знаю. Ну а эта? нет, тоже не припомню. Да ведь ты младше меня, говорит Сергей, это и понятно, но вот о нём ты не можешь не знать. Ну да, что-то слышал. А ещё этот, ну как его, недавно выиграл Евровидение. Рыбак, говорю, из Норвегии? Да нет, не Рыбак, до него. А, ну тогда Билан. Да какой Билан. Вот как раз между Рыбаком и Биланом. Саша Сон! Вспомнил! Саша Сон!
— Пойду, говорю, растрясусь, пока ещё светло.
— Да-да, — Сергей уходит в свою комнату.

Обуваясь, я слышу, как он зовёт мать.
— Ну, зайди сюда!
Он прикрывает за ней дверь, но я слышу, что он просит 50 литов.
Выхожу из дома и вижу, что Сергей уже поджидает меня у калитки. Эти мне частные дома с парой выходов.
— Пойдём, — говорит, — выпьем по бокальчику пива. Родственник всё-таки.

Он показывает мне свой Друскининкай. Друзгининкай — так он произносит. Мы идём прямо по пустой проезжей части. Один раз нам попадаются туристы, фотографирующиеся перед деревянной церковью, второй раз — женщина с коляской. Сергей показывает гостиницу, ночь в которой стоит 300 долларов. Именно здесь будут жить актёры кукольных театров. Вот подземный гараж, а вот миниаквапарк. И всё это соединено переходами, вообще большинство гостиниц и развлекательных центров в Друзгининкае соединено переходами. Заехал турист на машине в гараж, прошёлся по переходу в гостиницу, потом в миниаквапарк, потом в другую гостиницу, и в большой аквапарк — гордость города. Так до конца отдыха и проходит в халате и шлёпанцах.

После небольшой экскурсии, мы садимся на летней террасе кафе. Сергей что-то по-литовски говорит официантке и через минуту она приносит нам два бокала тёмного пива.
— Такого пива у вас нет, тут оно очень вкусное.
Пиво привносит в разговор бóльшую непринуждённость. Я даже как будто рассказываю ему про Н., но, слава богу, он меня не слушает. В принципе, мне не обидно, я вставляю междометия и пью пиво. Пить пиво и слушать — так даже лучше.
Я слышу: «Как же не везёт Польше. Сначала у них разбился президент, теперь их затопило наводнением, а ведь такая католическая страна, верят все, не иначе, как кто-то их испытывает». В Польше Сергей учился, оттуда у него слово «курче». Курче, два высших образования, должны же они чего-то стоить?! Сначала театральный институт в Минске, съёмные квартиры в жлобских районах («жлобский» тоже его слово, эти районы давно гопницкие), сумасшедший город, столько людей, но такая свобода была, курче, такая свобода! А что теперь стало? Потом театральный институт в Белостоке, Польша. Два высших образования и что они дают, курче? Здесь, в десяти километрах от границы люди зарабатывают простыми вещами, ездят в Беларусь за бензином. Четыре ходки в день и двести долларов чистыми. Переквалифицируюсь в бензовозы, говорит Сергей.

Официантка подходит за пустыми бокалами, перекидывается парой слов с Сергеем. Я не понимаю, что Сергей кроме пива заказывает ещё и по тарелке цепелинов.
Ты же видишь, что в нашем доме очень пусто, только мать, отец и сестра. Я это вижу, да, я заметил. А ведь раньше дом был полон гостей, каждый вечер обеды в саду, много родственников, шутки, юмор, весело, дети бегают. У сестры детей нет, как-то не сложилось, говорит Сергей.

Незаметно расплатившись теми литами, Сергей приносит ещё по бокалу. Пока мы молчим, я слышу как тишина наполняет меня не хуже пива. Полная тишина, а если выйти из под навеса, на небе будут яркие звёзды. Сейчас самое моё любимое время, говорит Сергей, смотри. Я смотрю. Кафе, летняя терасса, деревянные столики, пару усатых литовцев сидят за соседним, говорят по-литовски и пьют литовское пиво, ночная свежесть, почти стемнело, осталось ещё немного. Вот за этим я еду в Друзгининкай, тихо говорит Сергей.

Официантка приносит нам пластиковые бокалы, просит отдать ей стеклянные, потому что кафе закрывается, но мы можем сидеть. Видал — Европа! горд Сергей своим Друзгининкаем, не то что Минск и Гродно — жлобские города. Пива хватает ненадолго, и вот мы уже идём мимо озера, из которого бьёт струя фонтана, подсвеченная только для нас. Для нас подсвечен столетний костёл, у которого Сергей ненадолго забегает в кусты. Сейчас мы ещё куда-нибудь зайдём, обещает он. Слышишь музыку? Вдали, действительно, что-то ухает. Это бесплатные концерты в «Колоннаде»! Ближе к «Колоннаде» мы понимаем, что басы раздаются из автомобиля неподалёку, а сам клуб сегодня закрыт. Мы идём мимо освещённых гостиниц, где тоже никого нет, пуст аквапарк, в этом городе только мы одни. Там, где через Неман строится мост к горонолыжному чему-то, тоже есть кусты, куда иду уже я.

Всё-таки мы находим ещё одно открытое кафе. И хоть по здешним законам продавать пиво уже нельзя, бармен открывает нам две бутылки. Мы сидим на улице до закрытия и дольше. Рядом ― компания шумной молодёжи. Она не мешает нам с Сергеем обсуждать то, как я куплю здесь квартиру дешевле, чем в Минске, и стану ездить в Европу без визы. Молодые литовцы уходят, оставляя на столах пустые бутылки. Слыша, как мы общались по-славянски, они кричат нам: «До зобачэння!». «Добраноц!», — откликаемся мы.

Через несколько минут в кафе на велосипеде приедет мужчина, который уберёт бутылки и протрёт столы. К этому времени мы с Сергеем уже будем дома, я лягу в постель и усну.

Друзгининкай — Минск — Могилёв
         2010     —  2011  —    2017

Спадабаўся матэрыял? Прапануем пачытаць:

Карочэ, вы зразумелі, што ў вёсцы гэтай усё было хуёвым. Але людзі былі расчудзесныя. Бо гэта ж Ірландзія – краіна простых людзей са складанай бажэсьцьвенай місіяй.

Калі мы напішам “Мая міліцыя мяне беражэ” — хто гэта належным чынам ацэніць? Таму кожны плакат перад вывешваннем у горадзе свенцяць… Тады ў іх з’яўляецца і неабходная духоўнасць, разумееш?

…хлопчыку восем – ён ніяк не можа сагрэць яе сініх ног, яе тонкіх рук; хлопчыку дзевяць – ён не можа абняць гэтыя вузенькія плечы і супакоіць дрыготку ад холаду; хлопчыку дзесяць – ён ужо навучыўся ў сне здымаць саколку, але ўсё ніяк не можа ёю атуліць дзявочыя плечы…

Пераклад:
Макс Шчур

Адзіным абарончым сродкам ад страшыдла ёсьць піва ці мінэралка. Аднак Бонды забаронена піць мінэралку, каб не нашкодзіць свайму здароўю, як Пятак, што памёр, бо забыў апахмяліцца пасьля таго, як па ягоным ложку пачалі бегаць кнэдлікі, таму ў яго закалола ў пячонцы, ці мо настала сардэчная недастатковасьць, і праз тры дні ён спруціўся.